Страна Вечного Лета

Ричард Матесон. "Куда приводят мечты» отрывок (не вошедшее х/ф)

 

я глубоко вдыхал свежий, прохладный воздух. Эта температура казалась для меня идеальной.

– Вот почему это место называют Страной вечного лета? – спросил я, пускаясь в эксперимент, чтобы узнать, понял ли Альберт мой вопрос.

Он понял и ответил:

– Отчасти. Но также и потому, что это место может отразить представление каждого человека о совершенном счастье.

– Будь Энн здесь со мной, оно было бы совершенным, – молвил я, не в силах избавиться от мыслей о ней.

– Будет, Крис.

– Тут есть вода? – спросил я вдруг. – Лодки? Так Энн представляет себе небеса.

– Есть и то и другое, – ответил он. Я поднял глаза на небо.

– Здесь когда‑нибудь темнеет?

– Не полностью, – сказал Альберт. – Правда, сумерки у нас бывают.

– Почудилось ли это мне, или свет в кабинете действительно потускнел, когда я собирался спать?

– Потускнел, – подтвердил Альберт. – В соответствии с твоей потребностью отдохнуть.

– Ведь это неудобно – когда нет смены дня и ночи? Как вы планируете своё время?

– По виду деятельности, – ответил он. – Разве в жизни люди, как правило, делают не то же самое? Время работать, время есть, время отдыхать, время спать?

Мы делаем то же самое – с той разницей, разумеется, что нам не надо есть или спать.

– Надеюсь, и моя потребность во сне скоро отпадет, – сказал я. – Меня не привлекает перспектива видеть сны такого рода, какой только что меня посетил.

– Эта потребность отпадет, – успокоил меня Альберт.

Оглядевшись по сторонам, я недоверчиво присвистнул.

– Полагаю, я привыкну ко всему этому, – сказал я с некоторым сомнением. – Правда, поверить невероятно трудно.

– Ты не представляешь, как долго мне пришлось к этому привыкать, – признался Альберт. – Труднее всего было поверить в то, что меня пустили в такое место, которого, по моим понятиям, не существует.

– Ты тоже в это не верил! – воскликнул я с облегчением.

– Верят очень немногие, – продолжал он. – Некоторые произносят пустые слова. Другие даже хотят поверить. Но верят немногие.

Остановившись, я наклонился, чтобы снять ботинки и носки. Подняв, я понес их в руках, когда мы пошли дальше. Трава под ногами была мягкой и теплой.

– Нет необходимости их нести, – сказал Альберт.

– Не хотелось бы захламлять такое красивое место.

Он рассмеялся.

– Не беспокойся, – сказал он. – Через некоторое время они исчезнут.

– В матрице?

– Точно.

Я остановился, чтобы положить ботинки на траву, потом догнал Альберта. Кэти легко бежала с нами рядом. Альберт заметил взгляд, который я бросил назад, и улыбнулся.

– Не сразу, – сказал он.

Через несколько минут мы добрались до вершины холма и, остановившись, окинули взглядом пейзаж. При ближайшем рассмотрении можно было сравнить его с Англией – или, возможно, Новой Англией – в начале лета: роскошные зеленые луга, густые леса, красочные островки цветов и искрящиеся ручьи – все это накрыто куполом насыщенного голубого цвета со снежно‑белыми облаками. Тем не менее ни одно место на Земле не могло сравниться с этим.

Я глубоко вдыхал воздух. Я чувствовал себя совершенно здоровым, Роберт. Прошла не только боль от травм после аварии, но никаких следов боли не было также в шее и пояснице; ты ведь знаешь, у меня были проблемы со спиной.

– Я так хорошо себя чувствую, – признался я.

– Значит, ты смирился с тем, что находишься здесь, – сказал Альберт.

Я не понял и спросил, что это значит.

– Многие люди попадают сюда, убежденные в том, что пребывают в том же физическом состоянии, как и в момент смерти, – объяснил он. – Они считают себя больными, пока не осознают, что попали в место, где болезни сами по себе не существуют. Только тогда они становятся здоровыми. Сознание – все, помни об этом.

– И, кстати говоря, – признался я, – похоже, я и соображать стал лучше.

– Потому что тебе больше не мешает физическая субстанция мозга.

Глядя по сторонам, я заметил фруктовый сад с деревьями, похожими на сливовые. Я подумал, что этого не может быть, и у меня в голове возник вопрос.

– Ты сказал, что здесь нет нужды в еде, – сказал я. – Значит ли это, что и пить никогда не хочется?

– Мы получаем питание непосредственно из атмосферы, – ответил он. – Свет, воздух, цвета, растения.

– Так у нас нет желудков, – догадался я. – Нет органов пищеварения.

– В них нет необходимости, – согласился он. – На Земле наши организмы извлекают все полезное из пищи, в которой изначально содержится энергия солнца. Здесь мы непосредственно потребляем эту энергию.

– А что происходит с репродуктивными органами?

– У тебя они все еще есть, потому что ты считаешь, что они должны быть. Со временем, когда ты осознаешь их ненужность, они исчезнут.

– Это странно, – сказал я.

Он покачал головой с печальной улыбкой на устах.

– Представь себе людей, чья жизнь зависит от этих органов, – предложил он. – Кто даже после смерти продолжает считать их необходимыми, поскольку не может помыслить о существовании без них. Эти люди не бывают удовлетворенными, никогда не достигают совершенства. Это лишь иллюзия, но им от нее не освободиться, и она бесконечно препятствует их прогрессу. Вот что странно, Крис.

– Могу это понять, – признал я. – И все‑таки нас с Энн связывали и физические отношения тоже.

– И здесь есть люди, любящие друг друга, которых связывают сексуальные отношения, – сказал он, в очередной раз меня удивив. – Рассудок способен на все, что угодно, – всегда помни об этом. Конечно, со временем эти люди обычно начинают понимать, что здесь физические контакты не столь полны, как при жизни.

– По этой причине, – продолжал он, – нам совсем не следует пользоваться нашими телами; мы лишь ими обладаем, потому что они нам знакомы. Стоит захотеть, и мы можем выполнить любую функцию только с помощью сознания.

– Ни голода, – сказал я. – Ни жажды. Ни усталости. Ни боли. Никаких проблем.

– Я бы этого не сказал, – возразил Альберт. – Если не считать снижения потребностей, о которых ты говорил, – и отсутствия необходимости зарабатывать деньги, – все остается прежним. Все те же проблемы. И человеку приходится их решать.

Его слова заставили меня подумать об Энн. Было тревожно думать о том, что после всех перенесенных в жизни невзгод она не найдет здесь отдохновения. Это казалось мне несправедливым.

– Помни, что здесь она найдет и поддержку, – сказал Альберт, снова прочитав мои мысли. – Очень продуманную и деликатную.

– Мне бы лишь хотелось дать ей об этом знать, – сказал я. – Никак не могу избавиться от этого чувства опасения за нее.

– Ты по‑прежнему разделяешь ее страдания, – откликнулся он. – Надо выкинуть это из головы.

– Тогда я полностью потеряю с ней контакт, – ужаснулся я.

– Это не контакт, – возразил он. – Энн ничего не знает – а тебе это только мешает. Теперь ты здесь, Крис. И в этом все дело.

СИЛА РАЗУМА

Я понимал, что он прав, и, несмотря на постоянную тревогу, старался выбросить тягостные мысли из головы.

– Ходьба пешком – единственный способ перемещения здесь? – спросил я, чтобы переменить тему разговора.

– Конечно нет, – ответил Альберт. – У каждого есть собственный способ быстрого перемещения.

– Как это?

– Поскольку здесь не существует пространственных ограничений, – разъяснил он, – путешествие может быть мгновенным. Ты видел, как быстро я к тебе пришел, когда ты позвал меня по имени. Я это сделал, подумав о своем доме.

– И все путешествуют таким образом? – с удивлением спросил я.

– Те, кто хотят, – сказал он, – и могут себе это представить.

– Я не улавливаю.

– Все происходит в сознании, Крис, – напомнил он. – Никогда этого не забывай. Те, кто считает, что транспортировка ограничивается машинами и велосипедами, будут путешествовать на них. Те, кто полагает, что единственный способ перемещения – ходьба, будут ходить. Понимаешь, здесь существует огромная разница между тем, что люди считают необходимым, и тем, что действительно необходимо. Если ты внимательно посмотришь вокруг, то увидишь транспортные средства, теплицы, магазины, фабрики и так далее. Все это не нужно, но существует, потому что некоторые люди считают, что эти вещи нужны.

– Ты научишь меня путешествовать в мыслях? – спросил я.

– Разумеется. Все дело в воображении. Представь себя мысленно в десяти ярдах от того места, где ты сейчас находишься.

– И это все?

Он кивнул.

– Попробуй.

Я закрыл глаза и попробовал. Сначала я ощутил вибрацию, потом вдруг почувствовал, что начинаю скользить вперед в наклонном положении. Испугавшись, я открыл глаза и огляделся. Альберт был примерно в шести футах позади меня, Кэти бежала рядом, помахивая хвостом.

– Что произошло? – спросил я.

– Ты остановился, – сказал Альберт. – Попробуй еще. Не надо закрывать глаза.

– Это произошло не мгновенно, – заметил я. – Я чувствовал, что двигаюсь.

– Все потому, что это для тебя внове, – объяснил он. – После того как привыкнешь, это будет происходить мгновенно. Попробуй еще раз.

Я взглянул на полянку под березой ярдах в двадцати от нас и представил, как я там стою.

Движение было настолько стремительным, что я с ним не совладал. Издав удивленный вопль, я упал на землю, не почувствовав боли. Оглядевшись по сторонам, я увидел, что ко мне с лаем бежит Кэти.

Альберт оказался около меня раньше ее; не знаю, как ему это удалось.

– Ты слишком стараешься, – сказал он со смехом. Я смущенно улыбнулся.

– Ну, по крайней мере, было не больно.

– Больно не будет никогда, – откликнулся он. – Наши тела невосприимчивы к повреждениям.

Я поднялся на колени и потрепал Кэти, когда она ко мне подошла.

– Это ее пугает? – спросил я.

– Нет‑нет, она знает, что происходит.

Я поднялся, думая о том, как все это понравилось бы Энн. Представляя себе улыбку на ее лице, когда она впервые попробует. Ей всегда нравилось новое, волнующее; нравилось делиться со мной впечатлениями.

Пока ко мне не вернулись мои опасения, я выбрал вершину холма в нескольких сотнях ярдов от нас и мысленно представил, что стою там.

Снова ощущение вибрации; я бы сказал, изменяющейся вибрации. Не успел я и глазом моргнуть, как уже был там.

Нет, не там. Я в замешательстве огляделся по сторонам. Альберта и Кэти нигде не было видно. Что же теперь я сделал не так?

Передо мной вспыхнул свет, и голос Альберта произнес:

– Ты улетел слишком далеко.

Я стал его высматривать. Моргнув раз, другой, я заметил его с Кэти на руках прямо перед собой.

– Что это была за вспышка света? – спросил я, пока он ставил собаку на землю.

– Моя мысль, – ответил он. – Мысли тоже можно передавать.

– Значит, я могу послать свои мысли Энн? – быстро спросил я.

– Будь она к ним восприимчива, то получила бы некоторые, – ответил он. – Но, к сожалению, чрезвычайно трудно, если вообще возможно, послать ей мысли.

И снова я постарался заглушить потаенную тревогу, рождавшуюся вместе с мыслями об Энн. Следовало верить словам Альберта.

– А мог бы я мысленно отправиться в Англию? – задал я первый пришедший в голову вопрос. – Я, конечно, имею в виду здешнюю Англию; полагаю, здесь она есть.

– Да, действительно, – сказал он. – И ты можешь туда отправиться, потому что делал это в жизни и знаешь, что именно себе представлять.

– Где в точности мы находимся? – спросил я.

– В аналоге Соединенных Штатов, – ответил он. – Человеку свойственно настраиваться на волну своей страны и народа. Дело не в том, что нельзя жить, где захочешь. Важно, что тебе было там комфортно.

– Значит, здесь существует эквивалент каждой страны на Земле?

– На этом уровне, – ответил Альберт. – В высших сферах национального сознания не существует.

– Высших сферах? – Я снова был в замешательстве.

– В доме Творца нашего много покоев, Крис, – сказал он. – Ты, например, найдешь здесь особые небеса для каждого направления богословия.

– Какое же, в таком случае, правильное? – спросил я, совершенно сбитый с толку.

– Все, – сказал он, – и ни одно. Буддисты, индуисты, мусульмане, христиане, иудаисты – все имеют свои представления о жизни после смерти, отражающие их верования. У викингов была своя Валгалла, у американских индейцев – охотничий рай, у зелотов – город золота. Все это реально. Все эти понятия являются частью всеобщей реальности.

– Ты найдешь здесь и таких, которые считают бессмертие души чепухой, – продолжал он. – Они колотят по нематериальным столам нематериальными кулаками и фыркают даже при упоминании о жизни вне материи. В этом величайшая ирония заблуждений. Помни об этом, – закончил он. – Любое явление в жизни имеет свой аналог в загробной жизни. Это относится как к самым прекрасным, так и к самым отвратительным вещам.

Когда он это сказал, у меня мороз пошел по коже – не знаю почему, да я и знать не хотел. Я торопливо перевел разговор на другое.

– Теперь мне в этой одежде как‑то неловко, – сказал я.

Я говорил импульсивно, но, произнеся эти слова, понял, что сказал правду.

В голосе Альберта послышалась озабоченность.

– Не из‑за меня ты так чувствуешь?

– Совсем нет. Просто… – Я пожал плечами. – Ну и как же мне переодеться?

– Так же, как перемещался в пространстве.

– С помощью воображения, сознания?

Он кивнул.

– Всегда с помощью сознания, Крис. Его значение невозможно переоценить.

– Хорошо.

Закрыв глаза, я представил, что на мне мантия наподобие той, что у Альберта. В тот же миг я снова ощутил ту же вибрацию, на этот раз словно вокруг меня одно мгновение порхали тысячи бабочек. Сравнение неточное, но лучше ничего не могу придумать.

– Получилось? – спросил я.

– Посмотри, – отозвался он.

Я открыл глаза и посмотрел на себя.

И не удержался от смеха. Дома я часто носил длинный велюровый халат, но то, что на мне было в тот момент, ничем его не напоминало. Мне стало немного стыдно из‑за своей веселости, но я не мог с собой совладать.

– Все нормально, – с улыбкой молвил Альберт. – Многие люди смеются, впервые увидев свою мантию.

– Она не такая, как у тебя, – заметил я. Моя была белая, без пояска.

– Она со временем изменится, как и ты, – сказал он.

– Как это получается?

– Путем наложения ментальных образов на идеопластическую среду твоей ауры.

– А можно еще раз?

Он хмыкнул.

– Попросту говоря, на Земле бывает, что человека делает одежда, здесь же процесс прямо противоположный. Атмосфера вокруг нас отличается податливостью. Она в буквальном смысле воспроизводит изображение любой передаваемой мысли. За исключением наших тел, ни одна форма не стабильна, пока концентрированная мысль не сделает ее таковой.

Я лишь снова покачал головой.

– Невероятно.

– Что ты, Крис, – возразил Альберт. – В сущности, вполне вероятно. На Земле перед созданием чего‑то материального необходимо создать эту вещь в уме, верно? Когда материя не принимается в расчет, все творение становится исключительно ментальным, вот и все. Со временем ты придешь к пониманию силы разума.

МЕНЯ ВСЕ ЕЩЕ ПРЕСЛЕДУЮТ ВОСПОМИНАНИЯ

Пока мы двигались дальше и Кэти трусила рядом, я начал понимать, что мантия Альберта с золотым пояском обозначает некий его повышенный статус, а моя мантия – статус «новичка».

Он опять прочел мои мысли.

– Все зависит от того, кем ты себя мыслишь, – сказал он. – Какую работу выполняешь.

– Работу? – недоуменно спросил я. Он усмехнулся.

– Удивлен?

Я не знал, как ответить на этот вопрос.

– Как‑то никогда об этом не думал.

– Как и большинство людей, – сказал Альберт. – Или, если и думали, мысленно представляли себе потусторонний мир чем‑то вроде вечного воскресенья. Ничего похожего на правду. Здесь больше работы, чем на Земле. Однако… – Он поднял палец вверх, когда я попытался вставить слово. – Работы, выполняемой добровольно, ради удовольствия ее сделать.

– И какую же работу выполнять мне?

– Тебе решать, – сказал он. – Поскольку нет необходимости зарабатывать себе на жизнь, работа должна приносить максимум удовольствия.

– Что ж, я всегда хотел писать нечто более важное, чем сценарии, – признался я.

– Так сделай это.

– Сомневаюсь, что смогу сосредоточиться, пока не узнаю, все ли в порядке с Энн.

– Придется тебе оставить все как есть, Крис, – покачал головой Альберт. – Это вне твоей досягаемости. Нацелься на писательство.

– Какой в этом смысл? – недоумевал я. – К примеру, если здесь ученый напишет книгу о каком‑нибудь революционном открытии, какой от этого будет толк? Здесь это никому не понадобится.

– Понадобится на Земле, – сказал он.

Я этого не понял, пока он не объяснил, что на Земле ни один человек не совершает в одиночку ничего революционного; все жизненно важные знания поступают из Страны вечного лета – передаются таким способом, что их может воспринять более чем один человек.

Когда я поинтересовался, что он имел в виду под словом «передаются», он пояснил: происходит передача мыслей – хотя ученые здесь постоянно пытаются разработать систему, с помощью которой можно было бы иметь непосредственный контакт с земным уровнем.

– Ты хочешь сказать, вроде радио? – спросил я.

– Что‑то вроде.

Эта идея показалась мне настолько неправдоподобной, что надо было все обдумать, прежде чем говорить на эту тему.

– Так когда мне начинать работу? – наконец задал я вопрос.

На уме у меня было вот что: полностью погрузиться в какое‑то дело, чтобы время шло быстрее и мы с Энн поскорее снова были вместе.

Альберт рассмеялся.

– Дай себе небольшую отсрочку, – сказал он. – Ты только что прибыл. Сначала предстоит усвоить основные правила.

Он улыбнулся и похлопал меня по плечу.

– Я рад, что ты хочешь работать. Слишком многие прибывают сюда с желанием расслабиться. Поскольку потребностей здесь нет, это легко достижимо. Правда, такое существование скоро становится однообразным. Человек может даже заскучать.

Он объяснил, что здесь есть все виды работ с некоторыми очевидными исключениями. Не было отделения здравоохранения или санитарии, пожарных частей и полицейских участков, как не было и пищевой, и швейной промышленности, систем транспортировки, врачей, адвокатов, риэлторов.

– Меньше всех, – добавил он с улыбкой, – нужны здесь гробовщики.

– А что стало с людьми, работавшими в этих областях?

– Они работают где‑то еще. – Его улыбка угасла. – Или некоторые из них продолжают делать то же, что и раньше. Не здесь, разумеется.

Снова это леденящее чувство: намек на «другое место». Я не хотел об этом знать. Еще раз я осознал собственное желание переменить тему разговора – правда, совершенно не сознавая, почему мне этого хотелось.

– Ты сказал, что объяснишь про третью сферу, – напомнил я.

– Хорошо. – Он кивнул. – Имей в виду, я не специалист, но…

Он объяснил, что Земля окружена концентрическими сферами существования, отличающимися по глубине и плотности, причем Страна вечного лета третья по счету. Я спросил, сколько их всего, и он ответил, что не уверен, но слышал, будто их семь – и самая нижняя, рудиментарная, фактически является земной.

– Так я был именно там? – спросил я. Он кивнул, а я продолжал: – Пока не отправился наверх.

– При описании этих сфер неправильно употреблять слова «вверх» и «вниз», – заметил Альберт, – Все не так просто. Наш мир удален от Земли лишь на расстояние вибрации. В действительности все существования совпадают.

– Значит, Энн и вправду близко, – высказал я предположение.

– В каком‑то смысле, – ответил он. – И все же разве она осознает, что ее окружают телевизионные волны?

– Да, если включит телеприемник.

– Но сама она не приемник, – сказал он.

Я собирался спросить его, можем ли мы помочь ей найти приемник, когда вспомнил случай с Перри. Я решил, что ответа на этот вопрос нет. Я не мог снова подвергать ее такому испытанию.

Я оглядел цветущий луг, по которому мы шли. Он напомнил мне о луге, увиденном мною в Англии в 1957‑м; помнишь, я тогда работал над сценарием. Я проводил выходные в загородном доме режиссера и воскресным утром, очень рано, выглянул из окна моей комнаты на прелестный луг. И вот я вспомнил его насыщенную зеленую тишину – и это вызвало в памяти все очаровательные места, виденные мною в жизни, чудесные мгновения, которые я испытал. «Было ли это еще одной причиной, почему я так упорно боролся со смертью?» – думал я.

– Видел бы ты, как боролся я, – сказал Альберт, снова прочитав мои мысли; похоже, он мог это делать, когда ему заблагорассудится. – Прошло шесть часов, прежде чем я умер.

– Почему?

– В основном потому, что был убежден: иного существования не будет, – сказал он.

Я вспомнил, что, умирая, узнал о происходящем в соседней комнате.

– Кто была та старая женщина? – спросил я, опять воспользовавшись его осведомленностью о моих мыслях.

– Ты ее не знал, – ответил он. – По мере того как угасали твои физические чувства, обострялись психические, и ты на короткое время достиг состояния ясновидения.

На меня снова нахлынули воспоминания о пережитой смерти. Я спросил Альберта, почему ощущалось покалывание, и он ответил, что это мой эфирный двойник отделялся от нервных окончаний моего физического тела. Я не понял, что означает «эфирный двойник», но в тот момент не стал спрашивать, потому что хотел задать другие вопросы.

К примеру, о том шуме, напоминающем звук рвущихся нитей. Оказывается, это отрывались нервные окончания – начиная от ступней и вверх, до мозга.

А что это был за серебряный шнур, соединяющий меня с телом, когда я над ним парил? Альберт объяснил, что это кабель, соединяющий физическое тело с эфирным двойником. Огромное количество нервных окончаний, встречающихся у основания черепа и вплетенных в вещество мозга. Волокна, собранные в эфирную «пуповину» и прикрепленные к макушке.

Цветной мешок, вытаскиваемый наверх шнуром, как выяснилось, означал удаление моего эфирного двойника. Слово «тело» происходит от англосаксонского «bodig», означающего «жилище, обиталище». Понимаешь, Роберт, это и есть физическое тело. Временное жилище для истинной сути человека.

– Но что произошло после моей смерти?

– Тебя «привязали» к Земле, – сказал Альберт. – Это состояние должно было окончиться приблизительно через три дня.

– А как долго оно продолжалось?

– По земным меркам? Трудно сказать, – ответил он. – По меньшей мере несколько недель. Может быть, дольше.

– Это казалось бесконечным, – вспомнил я с содроганием.

– Неудивительно, – согласился он. – Мучения находящихся в этом состоянии могут быть невыразимо ужасными. Не сомневаюсь, что тебя еще преследуют воспоминания.

ВОСПОМИНАНИЯ ОТХОДЯТ В ТЕНЬ

– Почему все казалось таким смутным? – продолжал я допытываться. – И было на ощупь таким… влажным – единственное слово для описания этого, которое пришло на ум.

Как сказал мне Альберт, все происходило в самой плотной части земной ауры, водном пространстве, ставшем источником мифов о водах Леты, о реке Стикс.

Почему я был не в состоянии видеть после смерти дальше десяти футов? Потому что, когда умирал, видел не дальше этого и унес с собой свое последнее впечатление.

Почему я чувствовал себя вялым и заторможенным, не способным ясно мыслить? Потому что две трети моего сознания оказались бездействующими, а рассудок был все еще окутан эфирной субстанцией, являющейся частью моего физического мозга. Таким образом, мое поведение сводилось к инстинктивным повторяющимся реакциям этой субстанции. И я чувствовал себя тупым, жалким, одиноким, напуганным.

– И утомленным, – прибавил я. – Мне все время хотелось спать, но не удавалось.

– Ты пытался достигнуть второй смерти, – сообщил Альберт.

И снова я был ошеломлен.

– Второй смерти?

– Наступающей во время сна и позволяющей сознанию еще раз прожить земную жизнь, – сказал он.

Меня удерживало от этого сна необычайное горе Энн и мое желание ее утешить. Вместо того чтобы очиститься «приблизительно за три дня», я оказался в плену, так сказать, снохождения.

Дело в том, Роберт, что недавно умерший человек находится в том же расположении духа, что и в момент смерти, будучи доступным для влияний земного плана. Это состояние угасает во время сна, но в моем случае сумеречного состояния воспоминания на время ожили. Позже все это осложнилось из‑за влияния Перри.

– Я знаю, Ричард лишь хотел помочь, – сказал я.

– Разумеется, – согласился Альберт. – Он хотел убедить твою жену в том, что ты существуешь, – выражение любви с его стороны. Но, поступив так, он, сам того не зная, способствовал дальнейшей отсрочке твоей второй смерти.

– Я по‑прежнему не понимаю, что ты подразумеваешь под моей второй смертью, – недоумевал я.

– Сброс твоего эфирного двойника, – терпеливо продолжал объяснять он. – Когда оставляешь позади его оболочку, чтобы твой дух – или астральное тело – мог перемещаться дальше.

– Это то, что я видел во время сеанса? – с удивлением спросил я. – Своего эфирного двойника?

– Да, к тому времени ты от него избавился.

– Он был похож на труп, – с отвращением произнес я.

– Это и был труп, – согласился Альберт. – Труп твоего эфирного двойника.

– Но он разговаривал. Отвечал на вопросы.

– Только как зомби. Его сущность исчезла. Так называемая астральная оболочка – не более чем совокупность умирающих молекул. У нее нет подлинной жизни или интеллекта. Тот молодой человек, сам того не зная, оживил своей психической энергией оболочку, а его рассудок подсказывал ответы.

– Как кукла, – сказал я, припоминая то, что подумал в тот момент.

– Совершенно верно, – кивнул Альберт.

– Вот почему тогда на сеансе Перри меня не видел.

– Ты оказался вне поля его психического зрения.

– Бедная Энн, – вздохнул я. Воспоминания причиняли боль. – Для нее это было ужасно.

– И могло бы причинить ей вред, если бы это продолжалось, – добавил Альберт. – Контакты с нефизическим состоянием бытия могут нежелательно сказаться на живых.

– Если б только она знала про это, – удрученно произнес я.

– Если б только все на Земле об этом знали, – откликнулся он.

Понимаешь, Роберт, отношение людей к умершим может быть губительным. Поскольку сознание усопшего уязвимо для впечатлений, чувства оставшихся на Земле могут оказать на него мощное воздействие. Глубокая печаль создает вибрации, фактически заставляющие усопшего страдать, удерживая его от дальнейшего продвижения. По сути дела, оплакивать умерших неправильно – это продлевает процесс их приспособления к потустороннему миру. Усопшим требуется время для достижения состояния второй смерти. Церемония похорон предполагает мирный уход человека и не должна превращаться в скорбный ритуал.

Тебе известно, Роберт, что при соборовании происходит помазание семи телесных центров, заключающих жизненно важные органы, для того чтобы помочь умирающему удалить из этих органов жизненную силу в ходе подготовки полного ее удаления через серебряный шнур? А отпущение грехов умирающему делается для окончательного отделения серебряного шнура и удаления из тела всей эфирной субстанции.

Существует много такого, что может облегчить наступление смерти. Воздействие на определенные нервные центры. Определенные звуки. Особое освещение. Тихое распевание специальных мантр, сжигание особых благовоний. Все это направлено на то, чтобы умирающий мог сконцентрироваться на своем уходе.

И самое важное, в течение трех дней после смерти следует кремировать останки.

Я рассказал Альберту о своем теле на кладбище, о том ужасающем мгновении, когда его увидел.

– Она не хотела, чтобы тебя сжигали, – сказал он, – она тебя так любит и хочет, чтобы ты был рядом, чтобы можно было тебя навещать и разговаривать с тобой. Это вполне понятно, но заслуживает сожаления, поскольку там – вовсе не ты.

– Что такое есть в кремации, чего нет в погребении?

– Сжигание освобождает усопшего от связи, удерживающей его вблизи физического тела, – ответил он. – Кроме того, в экстремальных случаях, когда шнур трудно оторвать даже после смерти, огонь моментально его отсекает. А после того как сброшена астральная оболочка, она не разлагается медленно рядом с телом, над которым парит, а быстро уничтожается в пламени.

– Эта упомянутая тобой связь, – продолжал я расспрашивать. – Ведь именно она принудила меня пытаться увидеть собственное тело?

Он кивнул.

– Людям нелегко забыть свои тела. У них сохраняется желание увидеть то, что они когда‑то считали собой. Это желание может превратиться в манию. Вот почему кремация очень важна.

Пока он говорил, я думал о том, почему увеличивается моя растерянность. Почему я продолжал связывать все его высказывания со своими тревожными мыслями об Энн? Чего я боялся? Альберт все время уверял меня, что мы снова будем вместе. Почему я не мог допустить этого?

Я снова подумал о своем пугающем сне. Альберт назвал его «символическим переносом». В этом был смысл, но сон меня по‑прежнему тревожил. Теперь меня беспокоила каждая мысль об Энн, и даже счастливые воспоминания почему‑то отошли в тень.

...

Когда она это сказала, я вдруг мысленно задал себе вопрос, откуда она и сколько времени находится в Стране вечного лета.

– Мичиган, – молвила она. – Тысяча девятьсот пятьдесят первый. Пожар.

Я улыбнулся.

– К чтению мыслей тоже надо привыкнуть, – сказал я.

– Это не совсем чтение мыслей, – откликнулась она. – У всех нас есть сокровенный внутренний мир, но определенные мысли более доступны. – Она показала рукой на ландшафт. – Не хочешь еще прогуляться?

– С удовольствием.

Когда мы отошли от озера, я оглянулся назад.

– Хорошо было бы иметь дом с видом на озеро, – сказал я.

– Уверена, у тебя он будет.

– Моей жене это тоже понравится.

– Ты можешь приготовить дом к ее появлению, – предложила она.

– Да?

Эта идея меня обрадовала. В ожидании Энн можно заняться чем‑то определенным: подготовкой нашего нового дома. Это плюс работа над какой‑нибудь книгой заставят время бежать быстрее. Я ощутил прилив восторга.

– Океаны здесь тоже есть? – спросил я. Она кивнула.

– Чистейшие, спокойные, без приливов и отливов. Ни штормов, ни волнения на море.

– А яхты?

– Конечно есть.

Очередная волна радостного ожидания. Энн будет также ожидать парусная шлюпка. А может быть, она предпочтет иметь дом у океана. Как приятно будет ей увидеть дом нашей мечты на океанском побережье и яхту для морских прогулок.

Я глубоко вдохнул свежий, душистый воздух, чувствуя себя неизмеримо лучше. Случай в бассейне был лишь сном – искаженное впечатление от происшедшего когда‑то неприятного инцидента.

Пора начать вживаться в мое новое существование.

– Куда отправился Альберт? – спросил я.

– Он помогает тем, кто находится в нижних сферах, – ответила Леона. – Там всегда много работы.

Выражение «нижние сферы» опять вызвало у меня смущение. «Другие» места, о которых говорил Альберт; «нехорошие» места – они, вероятно, были столь же реальны, как и Страна вечного лета. Альберт, по‑видимому, отправился туда.

На что они были похожи?

– Интересно, почему он этого не упомянул, – сказал я, стараясь не допустить в душу тревогу.

– Он понимает, что не стоит усложнять твое вхождение в этот мир, – мягко проговорила Леона. – Он бы сказал это в свое время.

– Не буду ли я навязчивым, если останусь в его доме? – спросил я. – Следует ли мне создать собственный?

– Не знаю, возможно ли это сейчас, – ответила она. – Пребывание в доме Альберта не должно тебя нисколько смущать. Я знаю, он очень рад принять тебя у себя.

Я кивнул, озадаченный ее словами о том, что я пока не могу иметь собственный дом.

– Надо заработать право, – ответила она на мой невысказанный вопрос. – Это случается почти со всеми из нас. У меня ушло много времени на то, чтобы получить право на дом.

Из ее слов я понял, каким чутким оказался Альберт, не сказав мне, что в тот момент у меня не было другого выбора, как только остаться у него. «Не важно», – подумал я. Меня это не беспокоило. Я никогда не отказывался идти своим путем.

– Альберт, должно быть, очень знающий человек и многого достиг здесь, – заметил я.

– Да, конечно, – откликнулась она. – Не сомневаюсь, ты заметил его мантию, как и ауру.

«Ладно, – сказал я себе. – Задавай вопросы, начинай учиться».

– Хотелось бы узнать про ауру, – решился я спросить. – Можешь мне что‑нибудь рассказать? Например, существует ли она в жизни?

– Да, для тех, кто ее видит, – сказала Леона. – Это свидетельствует о присутствии эфирного двойника и духовного тела.

Знаешь, Роберт, эфирный двойник существует в физическом теле до смерти, а духовное тело существует в эфирном двойнике до второй смерти, и каждый имеет собственный серебряный шнур. Шнур, соединяющий физическое тело с эфирным двойником, самый толстый; а тот, что соединяет эфирного двойника с духовным телом, имеет около дюйма в диаметре. Третий шнур, тонкий, как паутина, связывает духовное тело с… ну она точно не знала. «Полагаю, с чистым духом, – сказала она. – И кстати, я знаю об ауре потому, что это один из предметов моего изучения здесь».

– Ты ведь не думаешь, будто Альберт предполагал, что я буду задавать такие вопросы, верно? – спросил я.

В ответ она лишь улыбнулась.

Она продолжала говорить, объяснив мне, что аура эфирного двойника простирается на дюйм или два за пределы физического тела; аура духовного тела – на несколько футов за пределы эфирного двойника, причем яркость увеличивается при удалении от затемняющего воздействия тела.

Она рассказала мне, что все ауры выглядят по‑разному и цветовой диапазон неограничен. Люди, неспособные думать о чем‑то выходящем за пределы материального восприятия, имеют ауры, цвет которых колеблется от красного до коричневого. Ауры несчастных душ излучают насыщенный, гнетущий зеленый цвет. Излучение светло‑фиолетового цвета означает, что человек приближается к более духовному сознанию. Бледно‑желтый указывает на то, что человек грустит и тоскует по утраченной земной жизни.

– Без сомнения, именно так выглядит моя аура, – сказал я.

Она не ответила, а я улыбнулся.

– Знаю, – сказал я. – И зеркал нет.

Она улыбнулась мне в ответ.

«Я настроюсь позитивно», – поклялся я себе. Пусть прекратится отчаяние.

ЗНАТЬ СУДЬБУ ЭНН

– Вот он, – сказала Леона.

Я посмотрел вперед, с изумлением взирая на открывшийся вид. Я был настолько поглощен ее объяснениями, что не заметил в отдалении город.

Я говорю – город, Роберт, но до чего он отличался от городов на Земле. Никакой мутной дымки от смога, выхлопных газов, никакого шума от транспорта. Вместо этого – ряды удивительно красивых зданий всевозможных конфигураций, высотой не более двух‑трех этажей. Все они застыли в тишине прозрачного воздуха. Ты видел Музыкальный центр в Лос‑Анджелесе? Он может дать отдаленное представление об увиденной мною чистоте линий, правильном использовании соотношения пространства и массы, чувстве умиротворяющего единообразия.

Меня поразило то, как ясно я его видел, несмотря на удаленность. Проступала каждая деталь. Фотограф назвал бы это совершенством фокуса, глубины и колорита.

Когда я сказал об этом Леоне, она поведала мне, что мы обладаем чем‑то вроде телескопического зрения. И снова определение не адекватно; это явление гораздо сложнее телескопического эффекта. По сути дела, расстояние уменьшается в зависимости от фактора зрения. Если посмотреть на человека, находящегося в нескольких сотнях ярдов, вы увидите все детали, вплоть до цвета глаз – без увеличения изображения. Леона объяснила это тем, что духовное тело может направить на объект наблюдения энергетический «зонд». В сущности, эта способность психического свойства.

– Хочешь попасть туда побыстрее или пойдем пешком дальше? – спросила Леона.

Я ответил, что предпочитаю прогулку, если это не отнимет у нее много времени; мне не хотелось повторять ту же оплошность, что я совершил с Альбертом. Она сказала, что с удовольствием отдохнет и будет рада со мной прогуляться.

Мы подошли к прелестному пешеходному мостику, перекинутому через быстрый ручей. Пройдя несколько шагов, я остановился и посмотрел на несущуюся воду. Она была похожа на жидкий хрусталь, каждое мгновение сверкающий всеми цветами радуги.

Повернув голову, я с любопытством перегнулся через перила.

– Звучит, как… музыка? – спросил я в изумлении.

– Все предметы издают здесь звуки вроде музыки, – сообщила Леона. – Постепенно ты научишься слышать ее отовсюду. Просто вода движется очень быстро, поэтому звук легче различить.

Я благоговейно покачал головой, когда звуки начали образовывать хотя и не отчетливую, но гармоничную мелодию. Я на мгновение вспомнил о любимой маминой пьесе, «Влтава». Не уловил ли Сметана эту музыку в подвижных водах реки?

Глядя вниз на этот ручей, я вспомнил ручей вблизи Мамонтова озера. Тогда мы поставили кэмпер прямо над озером и всю ночь слушали плеск воды в скалах и камнях: чудесный звук.

– Ты грустишь, – сказала Леона. Я не смог подавить вздоха.

– Вспоминаю, – признался я. – Наше путешествие на кэмпере. – Я старался отогнать от себя гнетущее настроение – правда старался, – но вновь оказался в его власти. – Прости, – извинился я. – Иногда кажется, чем больше красоты вижу, тем хуже мне становится, потому что хочется поделиться этим с семьей, особенно с женой.

– Поделишься, – уверила она.

– Надеюсь, – пробормотал я. Она удивилась.

– Почему ты так сказал? – спросила она. – Ты ведь знаешь, что ее увидишь.

– Но когда? – не удержался я от вопроса.

– Тебе хотелось бы узнать?

Я вздрогнул.

– Что?

– В городе есть Бюро регистрации, – сказала она. – Основная его функция заключается в регистрации вновь прибывших людей, но оно также может предоставить информацию относительно тех, кто скоро должен прибыть.

– Ты хочешь сказать, я могу узнать, когда Энн будет со мной?

Это казалось совершенно непостижимым, не похожим на правду.

– Мы узнаем, – пообещала Леона. Я судорожно вздохнул.

– Пожалуйста, давай не пойдем туда пешком, – попросил я.

– Хорошо. – Понимающе кивнув, она протянула мне руку. – Альберт говорил мне, что ты немного путешествовал в мыслях, но…

– Да, помоги мне, пожалуйста, – сказал я, от волнения прерывая ее.

– Подожди здесь, Кэти, – сказала Леона собаке, взяв меня за руку.

Я закрыл глаза. Снова это неописуемое ощущение движения. Внешне оно никак не проявлялось – ни ветра, ни головокружения, ни сдавливания. Я ощущал его скорее разумом, чем телом.

Когда я мгновение спустя открыл глаза, мы были в городе, на широком проспекте, устланном – это правильное слово? – травой. Я заметил, что город спланирован по типу Вашингтона – огромный центр с расходящимися лучами улиц, на одной из которых мы оказались. С каждой стороны от нас стояли здания; к некоторым вели ступени или вымощенный плиткой тротуар – материал напоминал алебастр нежных пастельных тонов.

Здания там были приземистыми, невысокими – круглыми, прямоугольными или квадратными, поражающими простотой и строгостью линий, – и сооружены из материала, похожего на просвечивающий мрамор. Каждое окружено великолепными площадками с прудами, речками, ручьями, водопадами и небольшими озерами. Меня прежде всего и больше всего поразило ощущение простора.

В центре города я увидел возвышающееся над другими здание и спросил Леону, что это такое. Она объяснила, что это место отдыха для тех, чья жизнь окончилась насильственной смертью, или для скончавшихся от долгой, изнуряющей болезни. Когда она это сказала, я подумал об Альберте. Рассматривая здание, я заметил нисходящий на него голубой свет. Леона сказала мне, что это поток целительной энергии.

Я забыл упомянуть, что, открыв глаза, увидел множество движущихся светящихся нимбов, которые быстро исчезали, а на их месте появлялись люди, спешащие по своим делам. Никто, казалось, не был удивлен нашим неожиданным появлением. Проходя мимо, люди улыбались и кивали нам.

– Почему сначала я вижу каждого в виде светового пятна? – спросил я.

– В духовном теле заключена столь мощная энергия, что ее лучи подавляют зрение не привычных к этому людей, – объяснила она. – Привыкнешь. – Она дотронулась до моего плеча. – Бюро здесь.

Знаю, что в моих устах довольно странно звучат слова о сильном биении сердца. Но все‑таки оно сильно забилось. Скоро мне предстояло узнать, сколько придется ждать, пока мы с Энн снова встретимся; эта неопределенность меня угнетала. Вероятно, Альберт не сказал мне о Бюро регистрации для того, чтобы избежать подобной реакции. Наверное, он полагал: пусть лучше я просто буду знать, что встреча наша состоится, и не стану беспокоиться о том, когда это произойдет. Я припомнил, что Леона колебалась, прежде чем мне сказать. Я решил, что, наверное, такие вещи здесь не поощряются.

Тротуар, на котором мы сейчас стояли, по виду напоминал гладкий белый алебастр, хотя под ногой ощущался твердым и пружинистым. Мы входили на просторную площадь, обсаженную густолиственными деревьями разных пород. В центре площади, к которому вели пять дорожек, размещался огромный круглый фонтан, бьющий несколькими десятками струй. Не будь я так встревожен, наверняка был бы очарован мелодиями, слышными в плеске воды.

Леона рассказала мне – наверное, чтобы меня отвлечь, – что звуки создаются комбинацией мелких струй, каждая из которых дает отдельную ноту. Фонтаном в целом можно управлять так, чтобы исполнять на нем сложные музыкальные произведения, как на органе. В тот момент фонтан издавал серию гармонических аккордов.

Леона сказала, что Бюро регистрации прямо перед нами. Я старался сдержать темп, но ноги сами несли меня вперед, и я ничего не мог с этим поделать. Больше всего остального в этом невероятном новом мире хотелось мне узнать судьбу Энн.

КОГДА ЭНН БУДЕТ СО МНОЙ

Огромное помещение Бюро регистрации было заполнено народом; по словам Леоны, здесь насчитывалось несколько тысяч людей. Тем не менее шума и суматохи, которые возникли бы на Земле, почти не ощущалось.

Не было здесь и волокиты. Через несколько минут – хотя я пользуюсь единицей земного времени, непригодной здесь, – я оказался в отдельном кабинете, хозяин которого усадил меня напротив, глядя мне прямо в глаза. Как и все, с кем я встречался, он проявил чрезвычайную сердечность.

– Как зовут вашу жену? – спросил он. Я ответил, и он кивнул.

– Постарайтесь сконцентрироваться на ее образе, – сказал он.

Я представил себе ее внешность: коротко остриженные темные волосы, тронутые сединой, большие карие глаза, маленький вздернутый нос, губы и изящные уши – совершенное равновесие черт. «Приятно быть женатым на красивой женщине», – бывало, говорил я ей. Она улыбалась чуть смущенно, потом, как всегда, качала головой и говорила: «Я некрасивая». Она так и считала.

Я подумал о ее высокой грациозной фигуре. Она так живо возникла в моем сознании, словно сейчас стояла передо мной. Энн всегда красиво двигалась. Я с удовольствием вспоминал ее движения. Вспоминал ее тепло и податливость, когда мы занимались любовью.

Я вспоминал ее нежность и терпение в отношениях с детьми и со мной. Ее сочувствие к страждущим – не только людям, но и животным. Вспоминал, как внимательно и неустанно ухаживала она за нами, когда мы болели. Как заботливо выхаживала больных собак, кошек и птиц. У нее было с ними удивительное взаимопонимание.

Я вспоминал ее чувство юмора – которое она редко обнаруживала. Мы с детьми часто подшучивали друг над другом, и Энн смеялась вместе с нами. Свой юмор она прятала, считая, что его не существует. «Ты – единственный, кто хоть когда‑то смеется над моими шутками, – бывало, говорила она. – Я понимаю, тебе ничего другого не остается».

Я вспоминал о том, как она верила в меня на протяжении всех лет, когда я пробовал себя на писательском поприще. Ни разу не усомнилась она в том, что мне это удастся. «Я всегда знала, что у тебя получится», – не однажды говорила она мне с абсолютной убежденностью.

Я думал о ее родителях: строгий отец, морской офицер, редко бывавший дома; чудаковатая, инфантильная и, в конечном счете, неизлечимо больная мать. Безрадостное детство, тревоги, нервный срыв и наблюдение у психоаналитика. Потребовались годы, чтобы Энн обрела в себе хоть какую‑то уверенность. Ее ужасное беспокойство в связи с моими, даже непродолжительными, командировками. Сама она страшилась путешествий, боялась потерять контроль над собой в присутствии незнакомых людей. И все‑таки, несмотря на эти страхи, ее храбрость в…

– Хорошо, – тихо произнес мужчина. Я перевел на него взгляд. Он улыбался.

– Вы очень любите свою жену, – сказал он.

– Да, это так. – Я с тревогой взглянул на него. – Сколько потребуется времени на то, чтобы узнать?

– Не так много, – ответил он. – У нас множество подобных запросов, особенно от вновь прибывших.

– Прошу прошения за настойчивость, – сказал я. – Понимаю, что вы очень заняты. Но я так волнуюсь.

– Почему бы вам не прогуляться немного с молодой леди? – предложил он. – Пройдитесь по городу, а потом возвращайтесь. К тому времени мы узнаем.

Признаюсь, я был разочарован. Я полагал, что можно будет узнать сразу же, что эта информация где‑то хранится.

– Будь все так просто… – сказал он, прочитав мою мысль. – На самом деле для этого требуется достаточно сложный процесс мыслительных связей.

Я кивнул.

– Это не займет много времени, – заверил он меня.

Я поблагодарил, и он перенес меня обратно к Леоне. Я вышел из здания притихшим, и она просила меня не унывать.

Я постарался взбодриться. В конце концов, разве сейчас ситуация не улучшилась? Прежде я полагал, что мне придется долгие годы ждать появления Энн, точно не зная, когда это произойдет. Теперь по меньшей мере я узнаю, сколько времени мне ждать. У меня появится цель.

– Прогуляемся по городу, пока они не получат ответа? – предложила Леона.

– Хорошо, – улыбнулся я в ответ. – Я очень ценю твою доброту и твое общество.

– Рада составить тебе компанию.

Пересекая площадь, я рассматривал здания. Я уже собирался о них спросить, когда случайно натолкнулся на человека. Но это не точное описание. Если бы я столкнулся с ним на Земле, это было бы ощутимо. Здесь же мне показалось, что я натолкнулся на воздушную подушку. Мужчина с улыбкой прошел мимо, дружески похлопав меня по плечу.

Я спросил Леону о случившемся, и она объяснила мне, что мое тело окружено энергетическим полем, препятствующим столкновению. Только в случае желательного контакта поле самонейтрализуется – когда мужчина похлопал меня по плечу.

Когда мы обходили фонтан кругом, я спросил Леону, как были построены эти здания. Я был полон решимости не думать о важнейшем для меня ответе из Бюро регистрации.

Она рассказала мне, что здания спроектированы людьми, сведущими в подобных делах в жизни, или теми, кто научился этому в Стране вечного лета. Они создают в уме изображение макета здания, пользуясь матрицей. Потом, по мере необходимости, корректируют макет, инструктируют людей, бывших на Земле строителями, – или же тех, кто научился этому здесь, – и, достигнув объединенной концентрации сознания каждого, добиваются того, чтобы матрица выдала полномасштабную копию данного строения. Перед завершением проводят окончательную корректировку, пока не произойдет отвердение.

– Они просто концентрируются на пустом месте? – спросил я, пораженный этой информацией.

– На самом деле оно, конечно, не пустое, – сказала Леона. – Эти люди встают перед намеченным местом и просят помощи у высших сфер. Скоро сверху опускается пучок света, другой концентрированный пучок проецируется строителями, и весь проект в свое время приобретает плотность.

– Эти здания выглядят такими реальными, – заметил я.

– Они действительно реальные, – ответила она. – И хотя созданы мыслью, но гораздо долговечней зданий на Земле. Здесь не бывает эрозии и материалы никогда не портятся от времени.

Я спросил ее, живет ли кто‑нибудь в городе, и она ответила, что те, кто предпочитал жить на Земле в городах, здесь делают то же самое. Разумеется, тех неудобств, которые им приходилось терпеть на Земле, здесь не существует: ни толп, ни преступлений, ни загрязненного воздуха, ни транспортных пробок.

Она сказала мне, что города в основном являются центрами образования и культуры: там есть школы, колледжи, университеты, картинные галереи, музеи, театры, концертные залы, библиотеки.

– А в театрах ставят написанные на Земле пьесы? – спросил я.

– Только подходящие, – сказала она. – Ничего низменного, постыдного – того, что могло бы ранить чувства зрителей.

– Альберт упоминал строчку из пьесы, которую вряд ли мог видеть на Земле, – сказал я.

– Он мог видеть ее здесь, – заметила она. – Или на Земле. Если человек достаточно многого достиг здесь, не исключено, что он побывает на Земле.

– А люди Земли?

Леона понимающе улыбнулась.

– Ты сможешь увидеть Землю позже, если захочешь, – сказала она. – Правда, к тому времени желание может пропасть.

– Пропасть?

Как она могла сказать такое?!

– Не из‑за уменьшения твоей преданности, – объяснила она, – а потому, что твое присутствие ничего хорошего ей не принесет, ну и потому, что опускаться на тот уровень не слишком приятно.

– Почему? – недоумевал я.

– Потому что… – Леона замолчала на несколько мгновений, а потом продолжала: – Для того чтобы приспособиться, придется понижать свою систему, что может принести физический и психический дискомфорт. – Улыбнувшись, она дотронулась до моей руки. – Лучше этого избегать, – добавила она.

Я кивнул, но не мог поверить, что захочу когда‑нибудь этого избежать. Если я узнаю, когда Энн должна ко мне присоединиться, и вдобавок смогу время от времени ее видеть, то ожидание станет терпимым.

Я уже собирался задать следующий вопрос, когда заметил, что – как Леона и предсказывала – светящиеся нимбы начали гаснуть, и я смог более отчетливо разглядеть людей. Признаюсь – не к своей чести, – что на миг изумился, увидев представителей разных рас. Тогда я понял, насколько редко видел их в жизни – особенно дома – и как много теряет от этого картина мира.

– Что сказал бы на это ярый сегрегационист? – спросил я, проходя мимо чернокожего мужчины, с которым мы обменялись улыбками.

– Сомневаюсь, чтобы он мог попасть в Страну вечного лета, – ответила Леона. – Любой, кто не понимает, что важна человеческая душа, а не цвет кожи, никогда не найдет здесь успокоения.

– Все расы, живущие в гармонии, – молвил я. – Такое может быть лишь здесь.

Меня изумила печальная улыбка на ее лице.

– Боюсь, это правда, – согласилась она. Когда мы проходили мимо мужчины с одной рукой, Леона заметила мой ошарашенный вид и то, как я повернулся и уставился на него.

– Как такое может быть? – спросил я. – Разве это не совершенное место?

– Он тоже новенький, – объяснила она. – В жизни у него была одна рука, и поскольку духовное тело полностью соответствует рассудку, оно отражает его убежденность по поводу отсутствия руки. Как только он поймет, что может стать невредимым, рука появится.

Я еще раз произнес это слово – «невероятно». Думаю, ты сделал бы то же самое. Взглянув на город и его блистательную красоту, я ощутил прилив счастья. Теперь я смогу вновь восхищаться всем, что меня окружает, потому что совсем скоро узнаю, когда Энн будет со мной.

ГДЕ ЖЕ УВЕРЕННОСТЬ В ПРИНЯТОМ РЕШЕНИИ?

Мы подходили к двухэтажному строению, которое, подобно остальным, имело текстуру и полупрозрачность алебастра. Леона сказала мне, что это Дом литературы.

Поднявшись по широким ступеням, мы вошли внутрь. Как и в Бюро регистрации, здесь было много народу, но царила почти полная тишина. Леона проводила меня в просторный зал, вдоль стен которого тянулись стеллажи с книгами. По всей комнате были расставлены большие удобные столы, за которыми сидели с книгами десятки людей.

До меня вдруг дошло, почему так тихо: основной источник шума отсутствовал, поскольку люди общались мысленно.

– Можно разговаривать, никому не мешая, – сказал я. – Идеальная библиотека.

Она улыбнулась.

– Верно.

Я осмотрелся по сторонам.

– Какие здесь есть книги?

– История всех народов Земли, – ответила Леона. – Самая правдивая – ничто не замалчивается.

– Она, вероятно, проливает свет на истинное положение вещей, – высказал я предположение, размышляя о том, что на Земле почти невозможно установить достоверность исторической литературы.

– Так и есть, – согласилась Леона. – Земные книги по истории – в основном вымысел.

Мы обошли комнату кругом, и я заметил, что книги, как и каждый предмет в Стране вечного лета, излучают слабое, но видимое сияние.

– Тут есть издания, опубликованные на Земле? – спросил я, вспоминая свои переплетенные рукописи в доме Альберта.

Леона кивнула.

– А некоторые только еще будут опубликованы.

– Как это получается?

– Содержание книг будет отпечатано в мозгу живых людей.

– А они узнают, что на самом деле не написали книгу?

– Вопрос довольно сложный, – сказала Леона. – Вообще говоря, обычно не знают.

– Я бы хотел прочитать одну из таких книг, – признался я.

– Их обычно не выдают, – покачала она головой. – Читатели могут каким‑то образом исказить их содержание – как, точно не знаю. Однажды я хотела прочитать такую книгу, и мне сказали, что, поскольку все здесь происходит на психическом уровне, мои мысли могут изменить ее содержание.

Леона привела меня в другую комнату, отведенную для книг по паранормальным явлениям, оккультным наукам и метафизике. Расхаживая между стеллажами, я почувствовал более сильное излучение, чем в зале исторических книг.

Остановившись у одного из стеллажей, Леона взяла с полки том и протянула мне. Исходящие от книги вибрации были довольно неприятными.

– Новым посетителям принято показывать эту книгу или сходную с ней, – объяснила она.

Я повернул том и прочитал на корешке название: «Обманчивость потустороннего мира». Несмотря на ощущение дискомфорта, вызванное соприкосновением с этой книгой, я не мог не улыбнуться.

– По меньшей мере иронично.

Поставив книгу обратно на полку, я вновь начал испытывать беспокойство за Энн. Она не верила в загробный мир – я сам слышал, как она это говорила. Возможно ли, чтобы она отказалась поверить в очевидность своих ощущений?

– Я бы не стала об этом беспокоиться, – сказала Леона. – Она в тебя поверит. Остальное приложится.

Не стану описывать все наше путешествие по Дому литературы; это не относится к моему рассказу. Достаточно сказать, что само здание и то, что было внутри, произвело на меня неизгладимое впечатление. Когда я высказал Леоне свои опасения по поводу огромного объема знаний, которые предстояло получить, она напомнила мне, что я не ограничен временем.

Когда мы вышли из здания, я вопросительно взглянул на спутницу.

– Не думаю, что уже пора, – тут же ответила она.

– Ладно, – кивнул я.

«Терпение, – сказал я себе. – Еще совсем немного, и ты узнаешь».

– Не хочешь посмотреть одну из наших галерей? – спросила Леона.

– Отлично.

Она сжала мою руку.

– Теперь уже совсем скоро.

Мы обменялись улыбками.

– Извини, я такой эгоист, – сказал я. – Я ничего не спрашиваю о тебе.

– Для этого у нас еще достаточно времени, – мягко ответила она. – Самое главное – твоя жена.

Я уже собирался ответить, когда произошла очередная неожиданность. Мимо нас прошла какая‑то женщина, двигаясь в состоянии оцепенения, словно замороженная. На какой‑то миг она напомнила мне собственную жуткую фигуру, виденную во время сеанса, и я похолодел.

– Кто она? – спросил я.

– Она еще жива, – ответила Леона, – ее дух странствует здесь во сне. Такое время от времени случается.

– Она не знает, где находится?

– Нет. И, вероятно, не вспомнит, когда проснется.

Повернувшись, я стал наблюдать, как женщина, механически двигаясь, медленно удаляется. Я заметил прикрепленный к ее макушке серебряный шнур, который, мелькнув в воздухе, скоро пропал.

– Почему люди ничего не помнят? – спросил я.

– Потому что память находится в духовном сознании, а материальный мозг не в состоянии ее прочитать, – ответила Леона. – Мне говорили, что есть люди, которые совершают астральные путешествия сюда, полностью отдавая себе в этом отчет, как во время путешествия, так и после, но я таких не встречала.

Я смотрел, как женщина удаляется, невольно думая: «Если бы Энн так могла!» Если бы она и не знала, что происходит, я мог бы ее ненадолго увидеть, может быть, даже прикоснуться к ней. Эта мысль наполнила меня столь сильным желанием, что я ощутил его почти физически. Вспоминая ее тепло и податливость, я, по сути дела, почувствовал это плотью.

Тяжело вздохнув, я повернулся к Леоне, которая понимающе мне улыбалась. Я с усилием улыбнулся в ответ.

– Знаю, я – плохой компаньон, – сказал я.

– Да нет, хороший. – Она взяла меня за руку. – Пойдем, пробежимся по галерее, а потом узнаем, когда она вновь будет с тобой.

Стоящее перед нами здание имело цилиндрическую форму; наружные стены из материала, напоминающего мрамор, были покрыты искусной резьбой, изображающей цветы и листья.

Огромное внутреннее пространство состояло из как будто бы бесконечной изгибающейся галереи, стены которой были увешаны полотнами великих мастеров. Перед картинами, внимательно их изучая, стояли группы людей; было много учителей с учениками.

Я узнал картину Рембрандта и высказался по поводу прекрасной копии. Леона улыбнулась.

– Та, что на Земле, – копия. Это – подлинник.

– Не понимаю.

Она объяснила, что картина, висящая перед нами, была задумана Рембрандтом – со всем совершенством, на какое способно воображение гения. То, что он сделал на Земле, чтобы воспроизвести это идеальное ментальное изображение, было подвержено ограничениям его материального мозга и тела и создано с помощью материалов, подверженных разложению. Здесь же было абсолютное видение художника – чистое и вечное.

– Ты хочешь сказать, что на Земле все художники лишь воспроизводят полотна, уже существующие здесь?

– Существующие, потому что художники их создали, – объяснила Леона. – Именно это я имела в виду, говоря, сколь сложен вопрос о том, знает ли человек о получаемых им творческих импульсах. Сначала Рембрандт мысленно создал эту картину из матрицы, потом воспроизвел ее материальными средствами. Будь мы экспертами, мы бы увидели, насколько эта картина совершеннее той, что на Земле.

Каждое произведение искусства здесь было живым. Цвета играли, как в жизни. Каждая картина казалась почти – описание неточное, но лучшего не нахожу – трехмерной, с характеристиками рельефа. С близкого расстояния они выглядели скорее реальными сценками из жизни, нежели плоскими изображениями.

– Думаю, что во многих смыслах самые счастливые люди здесь – это художники, – заметила Леона. – Материя здесь настолько неуловима, и при этом с ней легко обращаться. Творческая деятельность художника ничем не ограничена.

Я изо всех сил старался проявлять интерес к тому, что она мне показывала и о чем рассказывала, – это действительно было потрясающе. И все же, несмотря на все усилия, меня продолжали одолевать мысли об Энн. Поэтому, когда Леона сказала: «Думаю, теперь нам пора вернуться в Бюро», – я невольно вздохнул с облегчением.

– Мы сможем мысленно отправиться туда? – торопливо спросил я.

Она с улыбкой взяла меня за руку. На этот раз я не закрывал глаз, но все‑таки не смог уследить. Вот мы в галерее; я моргнул, и перед нами уже сидел мужчина из Бюро регистрации.

– Предполагается, что ваша жена окажется в наших пределах в возрасте семидесяти двух лет, – молвил он.

«Двадцать четыре года», – тотчас пронзила меня мысль. Страшно долго.

– Помните, что в Стране вечного лета время измеряется по‑другому, – напомнил мне клерк. – То, что на Земле показалось бы вечностью, здесь может пролететь очень быстро, если вы проявите активность.

Я поблагодарил его и Леону и вышел из Бюро регистрации.

Мы продолжали идти вместе, я поддерживал разговор. Улыбался и даже смеялся. Но что‑то было не так. Я размышлял: теперь все уладилось. Через двадцать четыре года мы снова будем вместе. Я займусь образованием, работой, подготовлю для нас дом. Именно такой, какой ей понравится. На берегу океана. С катером. Все улажено.

Тогда почему у меня не было уверенности в принятом решении?

...

Вскоре после этого произошел ужасный перелом. На Земле могла пройти неделя или меньше – точно сказать не могу. Знаю только, что это потрясение настигло меня слишком быстро.

Я испытывал разочарование из‑за того, что придется так долго ждать встречи с Энн. Альберт посоветовал мне думать не об этом ожидании, а о том, что встреча определенно произойдет.

Я старался, правда старался. Я пытался убедить себя в том, что мое беспокойство необоснованно, что оно не имеет отношения к ситуации с Энн.

Я начал заниматься другими вещами.

Прежде всего, наш отец. Роберт, я видел его однажды. Он живет в другой части Страны вечного лета. Меня проводил к нему Альберт; мы поговорили, а потом ушли.

Тебе это не кажется странным? Думаю, покажется, если учесть ваши с ним отношения. Извини, если это прозвучало фальшиво, но здесь кровь не гуще воды. Взаимоотношения определяются мыслями, а не генами. Проще говоря, он умер до того, как у меня появилась возможность его узнать. Они с мамой расстались, когда я был совсем маленьким, так что близости между нами быть не могло. Поэтому, хотя мне было приятно увидеться с ним, а ему со мной, ни один из нас не испытал непреодолимого желания продолжить отношения. Хотя он человек приятный. У него есть свои проблемы, но его чувство собственного достоинства не подлежит сомнению.

«Здесь нас скорее разделяют наши пристрастия, а не расстояния», – сказал Альберт. Ты видел воочию, насколько сильна моя привязанность к Энн и детям. И я уверен, что если маме суждено умереть, пока я «диктую» для тебя этот дневник, наши отношения будут гораздо более близкими, поскольку так было при жизни.

Дядя Эдди и тетя Вера живут отдельно. Он ведет скромную жизнь в очаровательном уголке, где занимается садоводством. Я всегда чувствовал, что в жизни он полностью не раскрылся. Здесь – да.

Тетя Вера нашла «небеса», к которым всегда стремилась, в которые верила. Она очень религиозна и почти постоянно посещает церковь. Я видел это здание. По виду оно в точности такое же, как церковь, которую она посещала на Земле. Церемония такая же, как сказал Альберт. «Видишь, Крис, мы были правы», – сказала мне тетя Вера. И пока она в это верит, ее Страна вечного лета будет находиться в границах этого убеждения. В этом нет ничего плохого. Она счастлива. Именно потому, что ограниченна. Но повторю: есть многое другое.

И последнее. Я узнал, что Йен, никому не сказав, молился за меня. Альберт уверил меня, что, если бы не это, мое состояние после смерти было бы гораздо хуже. «Молитва о помощи всегда облегчает этот опыт», – были его слова.

Теперь возвращаюсь к своему дневнику.

Это началось в доме Альберта: собирались друзья. Я бы сказал, что был вечер, поскольку на небо опустились сумерки – мягкий и умиротворяющий полусвет.

Не буду пытаться передать тебе все, о чем говорили гости. Хотя они старались вовлечь меня в разговор, большая его часть была непонятна мне. Они подробно говорили о сферах, находящихся «выше» этой. Об уровнях, на которых развивающаяся душа становится наравне с Богом – бесформенная, независимая от времени и материи, хотя по‑прежнему наделенная личностными особенностями. Их дискуссия казалась интригующей, но недоступной моему пониманию, как и пониманию Кэти.

Мне казалось, я лишь часть декораций этого вечера. Но все же когда я – в ответ на речи гостей – подумал: «А ведь все мы мертвые», Альберт с улыбкой повернулся ко мне.

– Напротив, – сказал он. – Все мы очень даже живые.

Я извинился за свою мысль.

– Не стоит. – Он положил руку мне на плечо и крепко его сжал. – Знаю, что это трудно. И подумай вот о чем. Если ты, находясь здесь, можешь сказать такое, представь себе, насколько сложнее кому‑то на Земле поверить в загробную жизнь.

Я спрашивал себя, не пытается ли он уверить меня в неспособности Энн в это поверить.

– Безусловно, достойно всяческого сожаления то, что на Земле практически никто не имеет представления, чего ожидать после смерти, – заметила Леона.

– Если бы только люди воспринимали смерть как сон, прекратились бы все ужасы, – молвил мужчина по имени Уоррен. – Человек спокойно засыпает, уверенный в том, что на следующее утро проснется. Он должен ощущать то же самое по поводу конца жизни.

– Неужели нельзя изобрести что‑то такое, что позволило бы человеческому глазу увидеть происходящее в момент смерти? – спросил я, стараясь не думать об Энн.

– Когда‑нибудь изобретут, – сказала женщина по имени Дженифер. – Устройство типа камеры, которое будет фиксировать выход души из тела.

– Но существует более настоятельная потребность, – сказал Альберт, – «наука умирать» – физическая и психологическая помощь для ускорения и облегчения разделения тел. – Он взглянул на меня. – Я рассказывал тебе раньше, – напомнил он мне.

– Люди постигнут когда‑нибудь такую науку? – спросил я.

– Ее следует развить, – ответил он. – Каждый человек должен быть подготовлен к жизни после смерти. Информация на этот счет накапливается уже в течение столетий.

– Например, – вступил в разговор еще один из его друзей, мужчина по имени Филипп. – «Что касается жизни человека после так называемой смерти, то он видит, как прежде, слышит и разговаривает, как прежде; у него есть обоняние и вкус, и он чувствует прикосновение, как раньше. Также он тоскует, желает, думает, размышляет, любит, как прежде. Одним словом, когда человек переходит из одной жизни в другую, это то же самое, что переехать с одного места на другое, захватив с собой все, чем он обладал, как личность». Эти слова написал в восемнадцатом веке Сведенборг.

– Разве эта проблема не будет немедленно разрешена, если разработают систему прямой связи? – спросил я, взглянув на Альберта. – То «радио», о котором ты говорил раньше.

– Со временем это произойдет, – откликнулся Альберт. – Наши ученые постоянно над этим работают. Правда, проблема необычайно сложная.

– Безусловно, наша работа упростится при наличии такого «радио», – заметил один из друзей Альберта, Артур.

Я с удивлением взглянул на него. Впервые за время пребывания в Стране вечного лета я уловил в чьем‑то голосе оттенок горечи.

Альберт положил руку на плечо Артура.

– Понимаю, – сказал он. – Помню свою растерянность, когда приступил к нашей работе.

– Похоже, она постоянно усложняется, – продолжал Артур. – Совсем немногие из тех, что попадают сюда, обладают нужными знаниями. Все, что они приносят с собой, – это никчемные «ценности». Они хотят лишь заниматься тем же, чем и при жизни, невзирая на заблуждения и деградацию. – Он с обиженным выражением посмотрел на Альберта. – Эти люди хоть когда‑нибудь смогут усовершенствоваться?

Они продолжали беседу, а меня снова охватило беспокойство. «В чем именно состоит работа Альберта? – недоумевал я. – И в какие мрачные места она его уводит?»

Ричард Матесон. "Куда приводят мечты» отрывок (не вошедшее х/ф)

--

"Страна Вечного Лета". Где можно и работать - на благо
22.04.2019 Ene 1 комментариев 184 просмотров